По мотивам беседы в закрытом сообществе (спасибо сообществу за уровень и качество дискуссии;)) выкладываю свою сторону аргументации. В основном, — просто чтобы зафиксировать сформулированное.

А вот последние несколько лет модно делать главной героиней сериала или книги женщину. И это круто, и правильно, и женских ролевых моделей не хватает, и надоело уже смотреть принцессью чушь. Если всё так классно, почему же иногда от этого подташнивает?

Во-первых, меня очень злит, когда в современных нарративах женская самореализация подается по такой же стереотипной туповатой схеме, как раньше подавался поиск мужа или уход за собой. Как будто сценаристы такие: так, героиня девочка, тут нужно во втором акте между 30-й и 55-й страницей вставить какие-то girly things. Что там у нас девочки делают? Раньше был поиск мужика и платюшки, теперь — борьба за свои права. Как будто это точно такое же упрощение и картонка («вот, я показал девочку и ее девчачьи дела!»), просто борьба за что-нибудь is а new платюшко теперь.

Вторая проблема в том, что слишком часто женские истории в современных сериалах пахнут контр-зависимостью, прям как по учебнику. Есть такая шутка «зрелость — это когда ты делаешь то, что считаешь правильным, даже если твои родители хотят ровно того же!». В кино и книгах можно наблюдать что-то похожее. В 80-х принцесса ждет принца. В 2020-м принцесса скакала три дня, чтобы доказать, как принц ей безразличен, а также объяснить ему, что она уже построила карьеру и не поведется на давление патриархальных норм. Конечно, не везде и не всегда, конечно, есть просто нормальные сюжеты с просто женщиной в роли протагониста. Но всё же. Смотреть на эту контр-зависимость и больно, и неловко, — и я воспринимаю ее с не меньшим недоумением, чем привычные из детства принцессьи увлечения.

Из предыдущего пункта вытекает мировоззрение, от которого меня потряхивает. В этом мировоззрении жизнь — это такая игра с нулевой суммой, где есть победители и проигравшие. И если мне чего-то не хватает, то чтобы мне этого хватало, — надо у кого-то другого это отнять. Как будто есть некий лимитированный пирог, и его надо просто заново переделить. Мне кажется, именно такой взгляд на мир привел к половине существующих социальных проблем, когда одна условно угнетенная группа пытается доказать другой группе, что она невыносимо угнетена и заслуживает куска побольше.

«Вы прошли половину пути: вы уже не хотите быть слугой. Теперь вам осталось расхотеть быть господином» — не помню, кто сказал.

В моей вселенной цель социальной справедливости — не месть и не свержение кого бы то ни было.

Есть еще кое-что, вторичное для большинства, но очень важное для меня лично в силу профессиональных деформаций. Это момент функций и восприятия искусства (пардон за пафос). Есть чувство, что на сцену выходит новый соцреализм, который должен что-то прямо и в лоб заявить (хотя для этого есть огромное количество прекрасных жанров — от документалок до манифестов). Но нет, нужно белыми нитками зашивать «правильный месседж» в исключительно художественные сюжеты, не обращая внимания, что от этого страдает качество и месседжа, и сюжетов. А потом еще можно коллективно приходить к авторам с линейкой «вот тут у вас мало этого, вот тут мало того, это не по повестке». Мне кажется, следующим шагом будут претензии вроде «а еще я продаю гараж, допишите об этом во второй главе! это социально важно!»:)

Но социальное неравенство существует, и гендерное, и расовое, и всё остальное, — и с ним надо что-то делать. И первый шаг — говорить о нем, в том числе указывая на угнетателей и ответственных.

У меня точно нет ответа, как строить систему на уровне государства, я не разбираюсь в этом, я только немного разбираюсь в нарративах. И нарратив под названием «мы делили апельсин, много нас, а он один» меня пугает.

Вот пример с потолка. Если я пишу в фб «моя мечта — стать главной в мире переводчицей с каталонского на украинский!», меня поддержат родители и несколько друзей. Если я напишу «моя мечта — чтобы люди в Украине познакомились с каталонской литературой и смогли насладиться тем-то и тем-то», то это объединяющая мечта, к ней примкнут многие. А может, примкнут даже те, кто пытается переводить, например, с испанского на русский, потому что тут есть общая ценность культурного обмена. Я могу беситься, видя, что издательства опять издают переводы с испанского, а не с каталонского. Могу написать пост «как же задолбали своей однообразностью, своим тупым маркетингом, гонкой за баблом!». А могу написать «Выходит испанский роман такой-то. А вы знали, что и на каталонском есть целых три романа по этой теме? Я мечтаю увидеть их в переводе, сейчас я про них расскажу».

Никто, ясное дело, никому ничего не должен. Иногда просто хочется плеваться ядом, и если хочется, отчего же не поплеваться — нет смысла запрещать это себе или другим.

Но для меня фрейминг в пространстве social justice войн очень важен: я могу «строить общество, где наконец-то каждый мужчина будет жестоко наказан за любое проявление насилия», а могу «строить общество, где физическая агрессия недопустима, а безопасность в приоритете». И первое, и второе вполне может быть направлено в первую очередь на защиту женщин, потому что они статистически главные пострадавшие от абьюза, но ко второму месседжу может примкнуть и семейная пара мужчин, у которых усыновленный сын — и они волнуются, не забуллят ли его в школе, для них вопрос чувства безопасности остро актуален. А вопрос наказания каких-то неведомых мужиков-насильников — не актуален ни секунды.

В общем, я всё еще верю, что бывает борьба за права без постоянного показывания пальцем на врагов-угнетателей. Так же, как национальную идентичность и патриотизм можно построить не только на образе внешнего врага (или имперского прошлого, или чего-то еще). И что affirmative action может быть тупо квотами (берем 50% женщин и никаких гвоздей), а может быть, как в каком-то колледже, не помню уже название, — «бесплатная терапевтическая группа для первокурсников, которые неуверенно себя чувствуют во время дискуссий и дебатов». На такую группу ходило, условно, 80 девочек и 20 мальчиков, но процент женщин, выбравших специальностью компьютерные и бизнес-науки после такой группы — вырос. Что и требовалось доказать.

Я в этом году смотрела какой-то круглый стол, и там выступающая студентка «взвилась» с речью, в которой была фраза «В мире, где белый мужчина... [что-то там]» — вот прям в единственном числе, белый мужчина. Ассоциативному ряду не прикажешь, — и в этот самый момент у меня перед глазами встала книжка Клемперера «Язык третьего рейха» и его рассказ про аллегоризацию. Там говорится о том, что если образ врага достаточно четко сформирован пропагандой, он с какого-то момента употребляется исключительно в единственном числе, как фольклорно-аллегорический монолит.

Я очень устойчиво занимаю эту позицию: «Мне понятна ярость, мне понятно желание забирать у плохих и отдавать хорошим, но так мы далеко не уедем».

А вот минутка интимного опыта. О радикальном и не радикальном активизме и ощущении себя в этом контексте.

Понятно, что тема всяких разных социальных штук для меня не нова, но в какой-то момент я настолько начиталась обсуждений о женской и мужской гендерной социализации, что немного полилось через край...

Теперь история.

В один из вечеров мы сидим дома и играем в TF2 (мультиплеерную стрелялку). Один чувак в команде сильно тупит, и Саша говорит ему по войсу: «Снайпер, блять! Смотри, куда ты идешь!» И я говорю: «Он же не поймет. Если он не шарит, что нельзя забирать амо-пак у инженера на сетапе, он от твоей реплики не поймет, что именно сделал не так.» А Саша мне и говорит: «Если он спросит, что он сделал не так, я ему подробно и вежливо объясню. Но это не моя работа — учить других людей играть.»

Я знаю свою типичную реакцию на такие вещи. В 9 случаях из 10 я автоматически думаю «фигасе, а так можно было? как круто!», а потом сразу же — «таааак, в каких ситуациях я беру на себя образовательную и обслуживающую работу, а могла бы ее сбросить?» И мозг сразу клац-клац-клац, пошел анализировать. Это моя реакция по умолчанию. Другой вариант реакции, если мне лень рефлексировать, — просто подумать «ай, какой у меня Саша молодец, красота!»

Но в тот конкретный вечер, имея багаж начитанного, я подумала так: «Грёбаная мужская гендерная социализация, а я вот так жестко не могу и не умею, я боюсь гавкнуть в игровой чат лишний раз...» И я наполняюсь злостью. И она понятна, это нормальная злость. А потом я наполняюсь не просто абстрактной злостью, а злостью на своего партнера! Потому что он у меня ближайший «белый мужчина», вот же он — представитель вражеской коалиции, это у него «был в детстве велосипед» (валидация злости), а у меня велосипеда не было. И я натурально начинаю его ненавидеть в эту секунду. Только за то, что... я даже не знаю за что, он всё правильно сделал, просто я не умею делать так, как умеет он. Но я чуть не начала рычать на него «за все грехи патриархата». Вовремя притормозила.

И это такой момент, как бывает в хоррорах, в кино, когда героиня смотрится в зеркало — и на долю секунды ее лицо искажается, и там такие клыки, раны, закатившиеся глаза, очень страшно, а потом — оп, и всё нормально. И птички поют за окном. Секундочка психотического опыта.

И я такая — СТОП! Моя типичная реакция «намотать на ус, попробовать применить этот новый сценарий, порадоваться стойкости партнера, запомнить и передать другим» — хорошая и здоровая. А плюнуть в него своей злостью на неудачный опыт из прошлого — не хорошая и не здоровая реакция.

И мне показалось, что я в эту секунду поняла, как ощущается изнутри предельная радикализация активизма и социальной борьбы, вот когда ты прямо в самой жаровне. И я не хочу туда. Я буду работать над тем, чтобы остаться при своих четких ценностях, но никогда не попасть туда. И не дать, по возможности, другим там очутиться. Это очень одинокое и темное место. И я не верю, что из него можно сделать много доброго — хотя бы для себя, не говоря уже о других.

Поэтому мне сложно сказать, против кого должны бороться движения за права и должны ли они бороться против кого-то. Чтобы я научилась быть жестче, мне нужна поддержка, а не враг. Чтобы я сказала женщинам в своей семье «не молчи, выскажись!» — тоже. Но я не пример, я не активистка.

В Барселоне в позапрошлом году на городских фестивалях были фиолетовые палатки, куда могла прийти женщина, если она чувствует себя по любым причинам небезопасно (кто-то пьяный пристал, потерялась и т.д.). Это активизм. Нужен ли выразительный враг, виновный, ответственный, чтобы захотеть поставить такие палатки? Думаю, нет. Нужно ли выгонять оттуда мужчину, который пришел в такую палатку с панической атакой, например? Тоже думаю, что нет. Было бы всем нам лучше, если бы такая палатка называлась не палаткой поддержки конкретно женщин, а в целом «safety and mental health point» — я лично считаю, что да.

И тут еще возникает вопрос «маркетинговой стратегии» и позиционирования. Моего личного опыта — в основном, но маркетинговой стратегии — тоже.

Возможно, всё дело и правда в личном опыте, и я просто пляшу от него и не пляшу от правил социальной работы или чего-то такого.

Но опыт мой такой: я никогда в жизни не видела живого мужчину, которому описываешь мир без патриархата (не в ключе «...без патриархата, с которым мы вынуждены бороться, сссука, из-за тебя!», а просто нейтрально описываешь мир, в котором социальные роли не коррелируют с гендером). И вот этот человек тебя дослушал до конца, а потом человечьим языком тебе и молвит: «Нет, я такого не хочу! Хочу с патриархатом!» Есть те, с кем этот диалог просто нельзя начать: человек заранее заводится на анонсе темы, начинает защищаться и не способен послушать спокойно 4 минуты подряд. Но вот чтобы человек дослушал — и против... Я в теории верю, что таких людей много, но я никогда не видела такого человека живьем.

Поэтому я не понимаю, когда феминистический активизм заходит с карты «чертовы мужики, признайте свою вину в угнетении женщин!». Достаточно зайти с карты «Привет, а хочешь в мир, в котором 5-летний мальчик танцует перед телевизором и говорит папе-военному, что хочет быть музыкантом... а папа его в ответ поддерживает?» И всё, продано, готово, теперь это наша общая война, человек тупо спрашивает тебя, где подписаться.

Я знаю, что эмпатия — очень лимитированный ресурс, и я знаю, что даже физиологически мы склонны распределять ее «по своим». Но как-то ну я не знаю... Хочется чуть равномернее размазывать отпущенную мне эмпатию.

Я скажу чудовищную вещь, но я внутри себя, внутри своей головы не хочу бороться за права женщин. Я хочу бороться за мир, где нет ни одного социального, финансового, культурного, профессионального или, недайбог, криминального феномена, жестко привязанного к гендеру и/или биологическому полу при рождении. В это я готова инвестировать.

И с этой позиции бабушка, которая втирает внучке про «унитаз — лицо хозяйки» и «не наденешь платечко, замуж никто не возьмет» — такой же мой идеологический оппонент, как и мужик, который шутит про блондинку за рулем, как и мама, которая запрещает сыну идти в балет, потому что это не по-мужски.

И тут я готова охотно сделать шаг назад и сказать, что, может, мой взгляд и не эффективен. Может, это я со своей размазанной «по всей ивановской» эмпатией (которую можно с тем же успехом назвать «размыванием повестки» и осудить) далеко не уеду, а предельно радикализированный активизм с пеной и кровью на клыках — уедет. Я не знаю.

Естественный отбор и социальный эксперимент нас всех рассудит.