История с этим романом — это как история с тем популярным платьем, которое казалось то ли черно-синим, то ли бело-золотистым. Все разделились на два лагеря и с недоумением кидались друг в друга фразой «ну как этого можно не видеть?!»

Что обидно, в случае с текстом Салли Руни, это только издалека выглядит как «черно-синие и бело-золотистые» интерпретации, на практике это тупо упертое «понравилось» против «не понравилось», что несколько расстраивает, потому что осмысленную дискуссию на таком не построишь.

После самого романа я внимательно прочитала еще около 300 комментариев литературных срачей (преимущественно отечественного производства). Я и о книге-то узнала благодаря этим фейсбучным войнам. И теперь немного недоумеваю, честно говоря.

Помните жаркие споры, которые разразились вокруг романа Стивена Чбоски «Хорошо быть тихоней»? А вокруг «В поисках Аляски» Джона Грина? Правильно. Не помните! Потому что их не было! Потому что очень сложно затеять жаркий спор литературоведов и интеллектуалов вокруг качественно сделанного янг-адалт фикшена про неловкую, но предельно интенсивную первую любовь, отягощенную разными травмами и контекстами. Но вот про Салли Руни людям удается. Конечно, я сравнила с большой натяжкой, потому что текст Руни сильнее, смелее и — видимо — актуальнее, чем Чбоски и Грин. (И плюс я не так уж много читаю современного в этом жанре.) Но всё же.

Цепляющий, качественно собранный, лаконичный и «чистый» (в плане формы и композиции) роман про первую любовь со всей «классикой жанра»: френдзоной боевых действий; фантастическими тараканами и неожиданными местами их обитания в голове; очень редкими, но очень бурными дискуссиями о политике и социальной несправедливости (с выводами одновременно и свежими, и наивными — как бывает, когда тебе 20); с тоннами непонимания и неспособности нормально поговорить, даже если вы и так только и делаете, что занимаетесь сексом и говорите. Я не знаю, могу ли я присоединиться к коалиции, которая называет «Нормальных людей» новаторским романом и знаковым явлением. Ну... Там определенно новаторская форма и язык — но не как редкий литературный эксперимент, а как «отлитые и зафиксированные» чужие стилистические эксперименты нескольких лет, — то есть в этом плане, да, он немного суммирует тренды что ли. С какой-то натяжкой можно сказать, что он делает «портрет поколения» в нескльких точных милималистичных линиях, — но не то чтобы он ради этого затевался. И не то чтобы именно за это можно его любить.

Хорошо, что я не стала вникать в дискуссии до собственно чтения, иначе я бы искала подтверждения той или иной точке зрения. Но теперь уже поздно, всё это гудит в моей голове — и постоянно приводит к соблазну не столько говорить от себя, сколько оппонировать прочитанному в чужих отзывах. Лейтмотивов там несколько. «Поколение 20-летних какое-то дивное удивительное, какие же они марсиане». Если я правильно подсчитала, у меня в районе 10 лет разницы с главными героями (плюс социально исторический контекст: они в Ирландии), но ничего прямо удивительного я не увидела. Нормальные [влюбленные юные] люди, скрещенья рук скрещенья ног, скрещенья неврозов и травм всех сортов и расцветок. У меня было ощущение, что «ну да, примерно так оно и бывает» — с точностью разве что до повестки философских кухонных дискуссий. Понятно, что конкретно я в выпускном классе не спорила про капитализм, расизм и классовое расслоение именно так и именно такими формулировками, как в книге, но это все суета и пена. Механизмы-то те же. Вот вообще те же механизмы подросткового осмысления всего, can totally relate, как говорится. Раз:

Ему известно, что для очень многих его сокурсников книги – всего лишь средство выглядеть образованными. Когда в тот вечер в «Голове оленя» кто-то упомянул о протестах против режима экономии, Сейди всплеснула руками и сказала: Пожалуйста, никакой политики!
По поводу встреч с писателями Коннелл остался при своем мнении: это – культура, принявшая форму школьного урока, литература, фетишизированная за ее способность устраивать образованным людям фальшивую эмоциональную встряску, чтобы потом они могли почувствовать свое превосходство над необразованными людьми, об эмоциональных встрясках которых им нравится читать. Даже если сам писатель – человек хороший, даже если его книга содержит какие-то откровения, по сути, все книги подаются как статусные символы, а все писатели так или иначе участвуют в этом представлении. Видимо, именно так в книгоиздании и зарабатывают деньги. Литература – в том виде, в котором она предстает на таких встречах, – служит чем угодно, только не способом сопротивления. Тем не менее, придя в тот вечер домой, Коннелл перечитал заметки к будущему рассказу и почувствовал в теле прежний приятный ритм – будто видишь отличный гол, будто свет с шелестом скользит сквозь листья или музыкальная фраза долетает из окна проезжающей машины. Жизнь дарит такие вот моменты радости, несмотря ни на что.

Два:

Неделю назад они с Коннеллом и Найлом ходили на демонстрацию против войны в Газе. Демонстрантов собрались тысячи, они несли плакаты, мегафоны, флаги. Марианне тогда захотелось сделать что-то значительное, остановить любое насилие сильных против слабых – она вспомнила, что несколько лет назад чувствовала себя такой умной, молодой и могущественной, что ей вроде бы такое было по силам, а теперь она знает, что она совсем не могущественная, что она будет до самой смерти жить в мире, где обижают невинных, и даже в самом лучшем случае помочь сможет лишь нескольким отдельным людям. Мучительно было смиряться с мыслью о помощи немногим – проще не помогать вообще никому, чем совершать что-то настолько малозначительное, но дело даже не в этом. Демонстрация оказалась очень шумной и медлительной, многие били в барабаны и что-то скандировали, усилители то включались, то выключались. Они перешли через мост О’Коннелла, внизу медленно текла Лиффи. Стояла жара, у Марианны обгорели плечи.

Встречала много претензий к героям: мол, герои картонные, герои дураки, таких людей не бывает. Это три разных типа претензий, конечно. Про картонные я совсем не поняла, что имеется в виду. Про дураки — кто помнит себя в 17 лет, тот не осуждает героев Салли Руни за глупость или неумение достигнуть понимания в отношениях. Про «таких не бывает» — ой всё. Какую-то картонность можно приписать второстепенным персонажам, но это примерно как смотреть на профессионально снятый портрет, тыкать пальцем в заблюренный фон и кричать, что не бывает листьев такой формы, листья должны быть четкими и на них прожилочки! Как писал классик, «не мог приём он от проёба, как мы ни бились, отличить»:)  

Что там еще? Ничего не могу сказать про якобы «примитивный язык», потому что читала в переводе, но перевод хороший и, насколько скромный профессиональный опыт и те отрывки, которые я посмотрела в оригинале, помогают мне немного рассмотреть сквозь перевод и вглубь, — не всё то примитивно, что лаконично. Оформление диалогов, точнее отсутсвие оформления диалогов и попытка влить их в ткань повествования — тоже совсем не шок-сенсация, хотя я с ходу не приведу примеров, но она же не первая это изобрела.

Отдельно меня веселили комментаторы под знамёнами «не смог испытать к героям ни сочувствия, ни жалости!» А к себе? А к себе двадцатилетнему — смог?:)

Последние такие войны я помню только вокруг Янагихары, — и это странно, потому что лично для меня масштабы несоизмеримы. «Маленькая жизнь» — для меня действительно феномен, да и я более-менее могу понять, о чем там ругаться. Про Руни по-прежнему не до конца понимаю, но еще поглядим, как будут развиваться события.

«Нормальные люди» — хороший роман, вполне, хотя и «комфортным чтением о светлом чувстве» его не назовешь, потому что внутри не так много светлого, да и комфорта в этой истории столько же, сколько в воспалившемся порезе.

И очень классные, снайперские такие формулировки и сравнения. Можно уже хотя бы из-за них:

Взгляд у нее сосредоточенный, будто она смотрит ему не в глаза, а сквозь них на заднюю стенку черепа.
Свою тайну он носил внутри, как что-то крупное и горячее, как перегруженный поднос с горячими напитками, который приходится повсюду таскать с собой, да так, чтобы не расплескать.
Она считает, что Марианне не хватает «теплоты», под которой она понимает способность вымаливать любовь у тех, кто тебя ненавидит.
...и внезапно у нее возникло странное чувство ностальгии по тому, что происходит прямо сейчас.
К этому моменту Коннелл уже был так пьян, что в глазах расплывалось [ ... ] Она посмотрела на него – глаз у нее было не два, а несколько, и они занятно вращались в воздухе, точно драгоценные камни.
Коннелл смеялся без всякого повода, только лишь потому, что волнение требовало выхода, а заплакать было нельзя.
Я не знаю, что со мной не так, говорит Марианна. Не знаю, почему я не могу быть как все нормальные люди.
Голос звучит до странности спокойно и отстраненно, будто в записи: она надиктовала слова, а сама ушла или вообще куда-то уехала.
Он напоминал продукт из морозилки, который слишком быстро разморозили: снаружи он уже оттаял, а внутри еще – кусок льда. Получалось, что ведет он себя эмоционально, как никогда, а чувствует при этом меньше обычного или совсем ничего.
На улице изо рта у нее вылетает облачко пара, по-прежнему падает снег, словно непрерывно повторяется одна и та же бесконечно малая ошибка.